 |
|
 |
|
|
|
|
||
Б.Черток, Б. Коновалов
Известия, 1992 г.
|
ОГЛАВЛЕНИЕ Смотри также: Немецкий след в советском ракетостроении: Городомля /Цикл статей/
ОТ РЕДАКЦИИ САЙТА Цикл статей на основе воспоминаний Б. Чертока был опубликован в г-те Известия. №№ 4, 5, 6, 7, 9. и 10 марта 1992 года. Пожалуй, впервые здесь один из ведущих советских конструкторов признает роль и функции немецких инженеров в первый период освоения ракетных технологий в СССР. У советских ракетных триумфов было немецкое начало
Сегодня «Известия» начинают серию публикаций о том, как после разгрома фашистской Германии была организована работа по воспроизведению немецких баллистических ракет советскими специалистами. Эти страницы истории советской ракетной техники еще недавно считались секретными. Долгое время был закрыт для широкой печати и автор этих воспоминаний член-корреспондент РАН Борис Евсеевич ЧЕРТОК. Один из ближайших соратников С. П. Королева, участник разработки многих советских ракет, спутников, космических кораблей и орбитальных станций, Борис Евсеевич и сейчас активно трудится в НПО «Энергия». Литературная запись воспоминаний и подготовка публикации осуществлены научным обозревателем «Известий» Борисом КОНОВАЛОВЫМ. 1. Охота за секретами Личное и строго секретное послание премьер-министра У. Черчилля маршалу И. Сталину от 13 июля 1944 года, в сущности, положило начало широкому интересу СССР к немецкой ракетной технике. Черчилль сообщал, что, видимо, Германия располагает новым ракетным оружием, которое представляет серьезную угрозу для Лондона, и просил допустить английских специалистов для обследования испытательного полигона в Польше, который находился в районе наступления советских войск. Сталин ответил, что понимает озабоченность премьер-министра Англии, и обещал взять дело под личный контроль. Личный контроль Сталина в ту пору означал категорический приказ выполнить поручение любой ценой. В Польшу срочно выехала группа специалистов из НИИ-1. Этот институт имел прямое отношение к ракетной технике. До 1944 г. он именовался НИИ-3, а раньше это был РНИИ – «Реактивный научно-исследовательский институт», организованный в 1933 г. по инициативе маршала Тухачевского на базе Ленинградской газодинамической лаборатории и Московского ГИРДа – «Группы по изучению реактивного движения». В 1937--1938 гг. руководство института было репрессировано. Однако перед войной РНИИ довел до сдачи на вооружение знаменитые пороховые ракетные установки «Катюша». – Как ни удивительно, – вспоминает Б. Черток, руководивший в НИИ-1 работами по автоматическому управлению оборудования ракетных самолетов и жидкостными реактивными двигателями, – разобравшись в конструкции первой крылатого самолета-снаряда Фау-1, мы поняли, что это оружие несерьезное. Никакого мощного возмездия за массированные бомбардировки Германии оно не могло вызвать. Поэтому мы не придавали большого значения сообщениям, что готовится более грозное «оружие возмездия». Послание Черчилля и последовавшие сразу указания Сталина все изменили. С помощью разведки и местных поляков наша экспедиция многое нашла на полигоне в Дебице, в том числе сохранившуюся камеру сгорания, куски топливных баков, детали корпуса ракеты. Все собранные находки были привезены к нам в НИИ-1, сложены в актовом зале института и... строго засекречены от сотрудников. Несколько дней в этот «выставочный зал» имели доступ только начальник института Федоров, его заместитель по науке Болховитинов и высокое приезжее начальство. Наконец здравый смысл восторжествовал – стали пускать и инженеров. И вот вхожу я в этот зал. За несколько часов до меня туда пустили нашего двигателиста Алексея Михайловича Исаева – одного из будущих светил нашей ракетной техники. Вижу, из сопла ракетного двигателя торчат нижняя часть его туловища и ноги, а голова где-то внутри. Он осматривает «начинку» с помощью фонарика. Рядом на стуле сидит В. Ф. Болховитинов в глубоком раздумье. Я подхожу к нему и задаю наивный вопрос: – Что это такое? – Это то, чего не может быть. Понимаете, один из талантливейших наших авиаконструкторов просто не верил, что в условиях войны можно создать такой огромный и мощный ракетный двигатель. Мы ведь тогда для экспериментальных ракетных самолетов имели жидкостные двигатели с тягой в сотни килограммов. Полторы тонны – было пределом мечтаний. А здесь мы быстро подсчитали, исходя из размеров сопла, получалось, что у двигателя тяга как минимум 20 тонн. Что же за «снаряд» он поднимает?! Подсчитали – оказалось, что если стартует вертикально, то примерно – 12-14 тонн. Нас потрясло, что нет никакой азотной кислоты и керосина – традиционного для нас топлива. Компонентами топлива у немцев были настоящий этиловый спирт и жидкий кислород. Это открытие было шоковым. ...Англичан в Польшу все же пригласили. Они приехали со своим разведчиком, у которого была карта всех точек падения ракет и мест старта. Наши специалисты ездили в Польшу еще раз уже вместе с англичанами. И, несмотря на предварительное «прочесывание» местности, улов был довольно богатый. Нашли даже остатки приборов управления. Перед отправкой оборудования через Москву в Англию мы смогли детально со всем ознакомиться, что очень помогло нам в дальнейшем при реконструкции систем Фау-2. Единственное, что нам не досталось из очень важных вещей,– аппаратура радиоуправления. Англичане мечтали получить ее, чтобы научиться создавать радиопомехи. Увы... Фау-2 беспрепятственно стали бомбардировать Лондон. Весной 1945 года поражение Германии становилось очевидным и союзники начали готовить секретные друг от друга миссии, чтобы первыми захватить немецкие военно-технические секреты. – Я был одним из первых, кто вылетел в Германию для изучения немецкой авиационной и ракетной техники, – вспоминает Черток. – 23 апреля 1945 года меня произвели из рядовых сразу в майоры, я получил положенное обмундирование, пистолет ТТ и удостоверение с правом осматривать все объекты в Германии. Мои коллеги также совершили мгновенное превращение в старшие офицеры, и мы вылетели в составе группы Наркомата авиационной промышленности. Нашей основной задачей было искать и спасать новейшую немецкую технику, секретные архивы прежде всего от своих. В процессе жестоких боев нашим войскам было не до архивов. Мы шли вслед за наступающими войсками вместе с передовыми тыловыми частями. И там, где могли, старались опередить их, чтобы сразу взять под охрану интересующую нас технику. Иногда чуть не плакать хотелось, когда буквально по щиколотку ходили по секретным немецким документам, выброшенным нашими «братьями-славянами» из сейфов. Правда, это относится к районам особенно жарких боев. Только 1 июня мне удалось добраться до Пенемюнде. Кроме нас, в отечественной промышленности практически никто баллистическими ракетами не занимался. Поэтому изучением этой техники в Пенемюнде занялись военные из гвардейских минометных частей. Пенемюнде даже по современным масштабам считался бы первоклассным научным центром. Вернер фон Браун выбрал для ракетной базы уединенный полуостров Узедом на побережье Балтийского моря. Здесь занимались исследованиями, конструированием ракет, их производством, был создан мощный наземный испытательный комплекс, стартовые площадки для пробных пусков и доводки ракет, обучения персонала. В отдельные периоды под его руководством в этом центре работало до 20 тысяч военных и гражданских специалистов. Заказы ракетного центра являлись обязательными для всех фирм Германии. Ежегодный бюджет центра в Пенемюнде достиг только в 1942 году 150 миллионов марок. Для сравнения можно сказать, что эта сумма была равна всем расходам Германии на производство танков в 1940 году. В Пенемюнде мы впервые по-настоящему остро почувствовали, какой гигантский размах имели в Германии работы по ракетной технике. Это заставило нас с удвоенной энергией искать все, что было с ней связано. Нас в Москве «накачивали», что в Германии везде будут стрелять, без оружия ни шагу. Но озлобленности на заводах мы не чувствовали. За два года пребывания в Германии на моей памяти никаких конфликтов с местным населением у нас не было, более того, нам помогали. Забегая немного вперед, расскажу об одном эпизоде в Тюрингии. Нам военные сказали, что есть сведения, будто в калийных шахтах эсэсовцы запрятали какое-то ракетное оборудование. Взяли «Виллис» с водителем-автоматчиком и поехали туда вдвоем с А. Исаевым. На шахте говорят: есть оборудование, мы вам покажем. – Сколько это займет времени? – Минут сорок. Я говорю автоматчику: если через час нас не будет, поднимай тревогу – несись в комендатуру. Садимся в клеть. Человек десять шахтеров с «обушками» и нас двое. Идем, они нас обступили. Шахта сверкает белизной, красиво, но очень неуютно. Невольно представляешь, что было бы, если бы в такой ситуации оказались два немецких офицера. Но все кончилось благополучно. Мы обнаружили действительно очень ценное оборудование, которое шахтеры американцам до этого не показывали. Американцы были нашими конкурентами. Они параллельно с нами проводили операцию «Пейпер клипс» («Бумажная скрепка»). Их задачей было изловить всех немецких специалистов, найти до прихода русских технику и вывезти все в США. Задача эта им облегчалась тем, что сам Вернер фон Браун с группой ведущих сотрудников добровольно сдался им в плен. К тому же американцы первыми вошли в Тюрингию. Но потом, в соответствии с межгосударственными соглашениями, они ушли с территории, где располагались ракетные заводы, и мы сразу ринулись туда. 2. Подземное хозяйство Тюрингии В Тюрингию мы прибыли с достаточно грозными документами вспоминает Б. Е. ЧЕРТОК. Буквально через сутки после ухода американцев мы оказались в крупном городе Тюрингии – Нордхаузене, а затем и в уютном зеленом городке Бляйхероде, где обосновалась после эвакуации из Пенемюнде часть немецких ракетчиков. В этом районе уже располагалась наша 75-я гвардейская дивизия. Военная администрация стала нам охотно помогать. Мы с А. М. Исаевым принадлежали к Наркомату авиационной промышленности, который в лучшем случае интересовался авиационными реактивными двигателями. Занявшись баллистическими ракетами, мы превысили свои полномочия и поручения, данные в Москве. Затем совершили второе должностное «преступление», создав в городе Бляйхероде научно-исследовательский институт. Из Москвы мы на это никакого разрешения не получали, а просто согласовали свои действия с местным военным командованием. Институт назвали «Рабе», что значит «ворона». Но это был невинный камуфляж. Для нас «Рабе» – сокращение немецких слов «Ракетен Бау», «строительство ракет». Я самозваным образом провозгласил себя начальником института и объявил набор всех специалистов, имевших отношение к немецкой ракетной технике. Военный комендант с подсказки бургомистра посоветовал нам занять ту же виллу, где жил в Бляйхероде Вернер фон Браун. Мы, грязные, запыленные, пошли взглянуть, где можно отдохнуть. Обнаружили четыре туалета и три великолепные ванные комнаты. Спальня была на втором этаже. Исаев откинул верхнюю белоснежную перину и плюхнулся на кровать. Потолок спальни оказался зеркальным. Алексей Михайлович закурил «Беломор»: – А ты знаешь, совсем неплохо в этом логове фашистского зверя! Так началась наша жизнь в Тюрингии. При помощи местной власти очень быстро в моем распоряжении оказался отлично приспособленный для работы трехэтажный корпус, где до этого размещалось управление местных электростанций. Один за другим стали приходить инженеры, которые работали в Пенемюнде и на связанных с ним производствах. Интересовались они в первую очередь не деньгами, а тем, какой паек будут получать. Нам удалось договориться с военной администрацией насчет белого хлеба, муки, масла, сала. И вот с помощью «пайков» удалось очень быстро набрать около 200 немецких специалистов. И мы стали более детально знакомиться с ракетным наследием германского рейха. Подземный завод «Миттельверк» был размещен внутри горы Конштайн в четырех километрах от Нордхаузена. В ней вырублены четыре большие продольные штольни длиной около 3,5 километра. Они насквозь пронизывали эту гору и выходили на уровне окружающей местности с другой стороны. Имелись железнодорожные пути, и целый состав мог свободно разместиться внутри горы. Кроме этих трех продольных штолен, было проложено 44 поперечных штрека длиной около километра. В этих штреках размещались цехи, где подготавливались отдельные детали, а сборочные конвейеры организованы в продольных штольнях. Под сборочный конвейер Фау-2 была приспособлена крайняя штольня. Здесь же сооружены стенды для горизонтальных и вертикальных испытаний. Производственная программа рассчитывалась на выпуск 30-35 рэкет в сутки. Надо сказать, что сейчас ни на нашей, ни на американской территории вы не найдете завода, который выпускал бы в сутки такое количество ракет класса «земля–земля». И частота запусков была куда выше, чем ракет аналогичной дальности даже во время недавней войны в Персидском заливе. И все же эффект обстрела «ракетами возмездия» был сравнительно невелик. Как это ни парадоксально, от ракетной программы гораздо больше пострадало людей в самой Германии, чем при бомбардировках других государств. Пенемюнде, подземный завод в Нордхаузене, стартовые площадки строили в основном пленные, которые потом уничтожались. Та же самая история была в Польше, где действовал резервный полигон для испытаний Фау-2. В Тюрингии размещался концентрационный лагерь «Дора», заключенные которого работали на подземном заводе. Практически все они – смертники. Нам было жутковато иметь дело с мрачным подземным хозяйством, и мы решили использовать расположенный неподалеку ремонтный завод «Клайн Бодунген», чтобы из оставшихся деталей собрать целиком ракеты А-4, проверить их и довести до готовности к летным испытаниям. Институт наш рос буквально не по дням, а по часам. Уже через месяц он приобрел вид вполне солидного научного учреждения. Откуда-то появилась масса измерительной аппаратуры, сформировались различные службы, включая великолепную светокопию для размножения материалов и чертежей. Установилось у нас двойное руководство. Я был начальником института, при мне директор – немец, такая же структура в отделах и во всех службах. Работали мы слаженно. Но скоро стали выявляться и трудности. Выяснилось, что немецкие сотрудники, которых нам удалось собрать, как правило, специалисты второго сорта. Первосортных, по рекомендации Вернера фон Брауна, американцы вывезли в свою зону оккупации. Граница проходила рядом, буквально в шести километрах от нас. Около трехсот немецких ракетчиков были сосредоточены в трех-четырех километрах с той стороны границы. И мы решили наладить у себя службу переманивания наиболее ценных специалистов с американской стороны. Возглавил ее совсем молодой офицер, выпускник Военно-воздушной академии им. Жуковского старший лейтенант Василий Харчев. Немецкие ракетчики были расселены в отелях, на частных квартирах. Наша задача – сагитировать их и затем переправить к нам через границу. Для этого мы с помощью командования «открывали» границу с нашей стороны и пропускали туда Харчева, немецких специалистов, их жен, знакомых. Агитировали главным образом щедрыми пайками и обещанием, что они получат хорошую работу в Германии, а не в США, где их неизвестно что еще ждет. Американцы были скверными пограничниками. Преодолеть границу с их стороны, как правило, не составляло особого труда. Таким образом удалось переманить в наш институт несколько крупных немецких специалистов. Самым ценным «приобретением» был Гельмут Греттруп, который в Пенемюнде руководил разработками систем управления. Он перешел к нам с женой и двумя детьми. Набравшись наглости, Харчев попытался даже выяснить, где находится сам Вернер фон Браун, чтобы вступить с ним в контакт. Но это не удалось. В августе – сентябре 1945 года американцы всех немецких специалистов вывезли в США. А у нас в институте пополнение стало идти в основном за счет советских специалистов, откомандированных из армии, и сотрудников многих отраслей промышленности. Осенью 1945 г. прилетела Межведомственная комиссия, в составе которой – будущие главные конструкторы и академики В. И. Кузнецов, В. П. Мишин, Н. А. Пилюгин, член-корреспондент АН СССР М. С. Рязанский, многие другие будущие светила ракетной техники. Тогда просто «технари» – инженеры, по приказу надевшие военную форму. Они еще не знали всех трудностей предстоящей работы. И одной из главных в тот период – отсутствие технической документации, практически полностью вывезенной американцами и самими немцами. Здесь очень помогла экспедиция В. П. Мишина в Чехословакию. Ему удалось добыть в Праге часть ракетных архивов. К сожалению, многого не хватало. А надо было полностью восстановить документацию. Делалось это тяжелейшим образом. Многие приборы мы нашли, особенно ценной была находка стабилизированной гироплатформы, которая создавалась для перспективной двухступенчатой ракеты. Но со всеми этими бортовыми приборами, пультами наземных пусковых установок возникла масса затруднений. Мы ежедневно решали ребусы и головоломки. Сначала надо было понять принцип действия прибора, его назначение – тут нам помогали немецкие специалисты. Затем реконструировалась документация на него. Надо сказать, что здесь нам очень помогало умение Николая Алексеевича Пилюгина решать такие загадки. Он обычно лично сам разбирал прибор до последнего винтика. Потом поручал немцам, чтобы они, под наблюдением подчиненных ему офицеров, сняли все чертежи и нарисовали электрическую схему, разглядывая, откуда и куда идет каждый проводничок. Уже по этому чертежу и схемам начинал сам собирать прибор. Если лишних деталей не было, то все оставались очень довольны. Москва всерьез заинтересовалась нашей работой и придавала ей важное значение. Прибыл обследовать нашу деятельность сначала заместитель министра вооружения В. М. Рябиков. Затем приехал сам Д. Ф. Устинов – министр вооружения, тогда уже имевший чин генерал-полковника. Он также детально со всем познакомился. Понял, что техника сложная и требует большего размаха работ, чем мы могли обеспечить тогда в институте «Рабе». 3. Институт «Нордхаузен» ПОСЛЕ визита высоких комиссий в Москве, продолжает свои воспоминания Б. Е. Черток, было принято решение создать новую организацию – институт «Нордхаузен» – более крупный, нем наш «Рабе», который вошел в его состав в качестве Института систем управления. Я остался его начальником, а Пилюгин был назначен главным инженером. Начальником института «Нордхаузен» стал Лев Михайлович Гайдуков – генерал, из гвардейских минометных частей, а его заместителем и главным инженером – Сергей Павлович Королев. Для восстановления всей документации, необходимой для производства ракет, в городе Зоммерда, близ Эрфурта, было образовано совместное советско-немецкое ОКБ. Там командовал сначала В. С. Будник, затем В. П. Мишин. Для восстановления технологии производства всего двигательного хозяйства был создан завод «Монтанья» под Нордхаузеном, начальником здесь был назначен Валентин Петрович Глушко, один из руководителей нашего ракетного двигателестроения. Они восстановили не мецкие стенды для испытаний двигателей и турбонасосных агрегатов. Огневые испытания двигателей были уже налажены в Леестене. Это еще успели сделать А. Исаев и А. Палло, уехавшие в декабре 1945 г. Восстановлением наземного оборудования занимался заместитель В. П. Бармина – Виктор Адамович Рудницкий. Поскольку их завод в Москве «Компрессор» делал пусковые установки для «Катюш», им и поручено было заниматься стартовым хозяйством, пусковым, заправочным оборудованием. Сам Владимир Павлович Бармин был назначен главным инженером института «Берлин», где занимались ракетами противовоздушной обороны. Одно время в Берлине переброской к нам специалистов занимался Георгий Николаевич Тюлин, сыгравший затем значительную роль в нашей космонавтике и ракетостроении. Потом он перебрался к нам в Бляйхероде, и здесь вместе с В. П. Мишиным создали расчетно-теоретическое бюро, которое занялось проблемами баллистики. В нашем здании подвал и первый этаж занимала телеметрическая группа, которой командовал Керим Алиевич Керимов, впоследствии долгое время председатель Государственной комиссии по проведению пилотируемых полетов Тогда только капитан. Мы поручили его группе восстановление телеметрической системы «Мессина», разработанной немцами. Особняком стояла группа «Выстрел», которую сначала возглавлял Королев, а после его назначения главным инженером института «Нордхаузен» – Леонид Александрович Воскресенский. В эту группу входили гражданские и военные специалисты, которым предстояло непосредственно нести ответственность за предстартовую подготовку и пуск ракет. В целом своего производства нам не хватало, и мы размещали заказы по всей советской оккупационной зоне Германии на сохранившихся заводах. Наши заказы выполнялись охотно, но, как принято сейчас говорить, по «бартеру» – за продовольственные пайки. Размах работ уже был большой. В институте «Нордхаузен» местным властям пришлось освобождать в Бляйхероде целый корпус по соседству с нами. Там располагались и муниципалитет, и управление энергоснабжением всего района. Пришлось их перебазировать в другие места. Нам тоже пришлось потесниться. Свой кабинет я отдал С. П. Королеву. В Германии Королев работал весело, активно. Он был прекрасным организатором – умел сплотить вокруг себя людей. И еще в Германии он стал нашим неформальным лидером. Он всем нам внушал мысль, что эта работа – не просто восстановление немецкой техники, а исток нового большого направления. Мы понимали, что рано или поздно нам придется уехать из Германии. И нам пришла в голову счастливая мысль заказать специальные поезда, чтобы, приехав в любое пустынное место Советского Союза, мы могли бы спокойно работать и жить в сносных условиях. Немецкая железнодорожная фирма получила от нас заказ на создание специального поезда-лаборатории. В поезде мы могли снять характеристики с любого элемента ракеты, испытать все, проверить. Позаботились и о хороших бытовых условиях. Сначала такой спецпоезд был создан для промышленности. Потом военные позавидовали и заказали второй для себя. Тогда уже формировались части, которым предстояло эксплуатировать ракетную технику. И в дальнейшем, когда мы не могли поделить с ними какую-то лабораторию. то поступали таким же образом – заказывали дубликат. В Германии это было легко сделать, и потом нас это очень выручило в разоренном Советском Союзе. Думали мы и о будущем развития ракетной техники. Поэтому под контролем одного из офицеров посадили Гельмута Греттрупа и других специалистов за составление подробных воспоминаний о том, что они делали в Пенемюнде, какие перспективные проекты разрабатывали. К сожалению, русский вариант книги потом был уничтожен нашей цензурой. Но то, что мы узнали, поражало воображение. Многие из самых новейших идей разрабатывались в военные годы в Германии. Одним из самых ярких был проект двухступенчатой ракеты А-9/А-10, предназначенной в перспективе для бомбардировки Америки. Первая ступень этой ракеты разрабатывалась на базе А-4, только предполагалась много мощнее. Она должна была вывести ракету на высоту около 200 км, дальше включалась в работу вторая ступень – крылатая ракета. Бомбардировать Нью-Йорк намеревались с побережья Португалии. Для точности попадания разрабатывалось два метода. Один вариант был очень остроумным. Во время полета в Центр управления должны были поступать все время с борта радиосигналы, позволяющие определить местоположение. А у наземного оператора раскручивалось нечто вроде карты, и он как бы видел, над каким местом в данный момент находится ракета. В нужный момент нажималась бы кнопка, и ракета по команде переходила в пикирование, чтобы поразить цель. Эта идея в сущности была использована на современных крылатых ракетах во время недавней войны в Персидском заливе, конечно, реализованная с помощью современных автоматических средств. Была еще одна идея, которая в послевоенной Германии показалась нам фантастической. Ее разрабатывал специалист, увезенный в США. Ясно было, что одна тонна тротила двухступенчатой ракеты могла нанести только морально-пропагандистский удар по США, и немцы решили сжечь Нью-Йорк. Для этого предполагалось вывести в космическое пространство фокусирующее зеркало и направить пойманную сконцентрированную солнечную энергию на Нью-Йорк. Как видите, уже тогда, в военные годы, задумывался большой тяжелый спутник. Даже новая сейчас идея стартов в космос с борта большого самолета имеет предшественника в немецких военных проектах. Было намерение запускать с бомбардировщика дальнего действия самолеты-снаряды Фау-1, пилотируемые смертниками. Немецкие «камикадзе» должны были уничтожить индустриальные комбинаты Куйбышева, Челябинска, Магнитогорска и других городов. Отто Скорцени приказал набрать и подготовить 25 фанатиков-самоубийц для этой операции, которая так и не была проведена. Как видите, планы Германии были зловещие. Но как это ни странно, наша совместная работа с немецкими специалистами протекала вполне нормально, никаких антирусских, антисоветских настроений не было. Поэтому довольно гладко прошла и эвакуация немецких специалистов в Советский Союз, осуществленная по приказу из Москвы. Операцией руководил генерал Серов из МГБ, заместитель Берия по разведке. Нас просили без особой нужды в эту акцию не вмешиваться. Были составлены бригады из службы Серова. Каждая получала адрес, состав семьи, и определялось время, когда к ним на квартиру явятся и объявят о решении советского правительства: хочет он или нет, а как специалист по ракетной технике должен быть вывезен в Советский Союз. Когда на нашу станцию были поданы железнодорожные составы с пассажирскими и товарными вагонами, нам предложили собрать весь коллектив немецких специалистов в ресторане и устроить банкет. Это было своего рода прощание, и все крепко выпили. Где-то в час ночи разошлись. А в 2-3 часа ночи по всему городу загудели машины. «Группы захвата» получили строжайшее указание обходиться с немцами очень корректно. Приказано было также брать любую женщину, которую немецкий специалист захочет, даже если это не жена. Но применять физическое насилие категорически запрещалось. Предписывалось помогать брать все вещи, которые они пожелают. В этом отношении особую прыть проявила жена Гельмута Греттрупа. Она за это время развела у себя целую ферму. И наслышанная о голоде в России, заявила, что без коров и сена не поедет. Что делать? Погрузили. Утром город опустел. Наш институт сразу оказался разгромленным. Мы поняли, что нам здесь тоже недолго оставаться. Был уже конец 1946 года. А еще в мае 1946 г. было принято правительственное решение о развертывании работ по ракетной технике в СССР. 4. Из Подлипок в Капустин Яр Подмосковная железнодорожная станция с поэтическим названием «Подлипки», вспоминает Б. Е. Черток, стала нашим местопребыванием в Советском Союзе, сюда прибыл наш спецпоезд из Германии. В аэродромных ангарах, ^ примерно на том месте, где сейчас Центр управления космическими полетами в подмосковном Калининграде, разместили собранные нами в Тюрингии ракеты А-4. В соответствии с постановлением ЦК партии и Совета Министров в Подлипках создавался НИИ-88. Организовывалась широкая кооперация, за действенность которой также отвечал институт. Главным инженером стал Юрий Александрович Победоносцев, с которым я познакомился раньше, по совместной работе в НИИ-1. Он короткое время был в Германии в институтах «Берлин» и «Нордхаузен». Я был назначен его заместителем. С. П. Королев руководил отделом № 3 СКБ института и был главным конструктором баллистических ракет дальнего действия. Если в Пенемюнде в руках Вернера фон Брауна была вся цепочка от разработки до закуска и сосредоточены все специалисты, то у нас дело было поставлено иначе – на основе широкой кооперации. По отдельным направлениям были назначены главные конструкторы в соответствующих министерствах. В. П. Глушко остался в министерстве авиационной промышленности и стал главным конструктором ракетных двигателей. В Министерстве промышленности средств связи создавался НИИ-885, для разработки всего радиокомплекса и автономного управления, необходимого для ракет. Главным конструктором был назначен М. С. Рязанский, а его замом по системам автономного бортового управления – Н. А. Пилюгин. В. Н. Кузнецов назначался главным конструктором гироскопических приборов и остался в Министерстве судостроения, В. П. Бармин стал главным конструктором стартовых комплексов и заправочного оборудования. У каждой из головных организаций существовала своя очень разветвленная кооперация. Все эти люди побывали в Германии, знали друг друга, признали авторитет С. П. Королева. И практически еще в Германии сложился тот орган, который стал идеологическим центром, коллективным руководителем развития ракетостроения – Совет главных конструкторов. Председатель – С. П. Королев. Долгое время этот Совет не был оформлен никаким постановлением, а был изобретением самих главных конструкторов. Оки прекрасно понимали, что без него, при ведомственной разобщенности и разбросанности по разным министерствам, ничего у нас не получится. В сентябре 1947 года на своем спецпоезде мы отправились в Капустин Яр. Здесь Министерство Вооруженных Сил СССР создавало место для испытаний ракетной техники, которое именовалось тогда Государственным центральным полигоном. Капустин Яр – старинный городок в низовьях Волги. В пойме, которая обычно не заливается водой. Это междуречье Волги и Ахтубы. А дальше впереди, по направлению стрельбы, незаселенные заволжские степи, на расстоянии около тысячи километров никаких серьезных населенных пунктов нет. Кстати, именно здесь сейчас Президент России Б. Н. Ельцин предложил селиться советским немцам и восстанавливать свою автономию. Все службы полигона в сентябре 1947 г. практически еще не были готовы или находились в стадии начала работ. Офицеры кое-как разместились в небольшом городке. Солдаты жили в палатках и землянках. Для начала силы бросили на завершение стройки стенда для огневых испытаний. Он был совсем рядом от нашего спецпоезда. Недалеко находился и аэродром, где самолеты садились на грунтовую полосу. А вот стартовая площадка располагалась далековато – примерно в 15 километрах. Здесь начали строить и командный бункер. Под монтажно-испытательный корпус выстроили деревянный барак – холодный, продуваемый. Мы в нем начали горизонтальные испытания ракеты. Наконец вывезли ракету на огневой стенд. Но нам никак не удавалось запустить двигатель. «Зажигалки» – специальные электрические устройства, которые воспламеняют горючее, – вышибало, и двигатель не запускался. Недостатки были в основном в системе пускового электрооборудования. То одно реле отказывало, то другое... Все эти случаи яростно обсуждались на заседаниях Государственной комиссии, председателем которой назначен маршал артиллерии Н. Д. Яковлев. Отчитываться надо было за каждое движение. В состав комиссии входили не только такие высокие начальники, как Д. Ф. Устинов, но и заместитель Берия – Серов. И все мы были, как говорится, «под колпаком». В том числе даже сам председатель комиссии. Но надо сказать, что за все время никто из нас не пострадал, хотя «дамоклов меч» расправы висел над каждым. Первый пуск осуществлен 18 октября 1947 г. в 10 часоз 47 мин. Второй – 20 октября. Еще на активном участке полета зафиксировали сильное отклонение ракеты влево. С расчетного места падения докладов не поступало, а полигонные наблюдатели не без юмора доложили – «пошла в сторону Саратова». Через пару часов на экстренном заседании Государственной комиссии Серов выговаривал нам: – Вы представляете, что будет, если ракета дошла до Саратова. Я вам даже рассказывать не стану, вы сами можете догадаться, что произойдет с вами со всеми. Мы быстро сообразили, что до Саратова более 270 километров, которые ракета должна была преодолеть, поэтому не очень волновались. Потом оказалось, что она благополучно преодолела 231 километр, но отклонилась влево на 180 километров. Надо было искать причину. И тут, как это ни было обидно для нас, Устинов принял решение привлечь немцев. До этого доктор Магнус, специалист в области гироскопии, и доктор Хох – знаток в области электронных преобразований и управления сидели на полигоне без особого дела. Устинов им сказал: это ваша ракета, ваши приборы – разберитесь. Они засели в вагон-лабораторию и начали экспериментировать с полным набором всех штатных приборов управления, и выявили причину вредной помехи. Сделали необходимые изменения на очередной ракете, и эффект сказался сразу – отклонение стало небольшим. Устинов на радостях приказал выдать каждому немецкому специалисту и их помощникам огромные по тем временам премии – по 15 тысяч рублей, и канистру спирта на всех. Мы дружно отметили успешный запуск. Всего мы запустили 11 немецких ракет, и 5 из них дошли до цели. Процент действенности примерно был такой же, как у самих немцев во время войны. Из 11 пущенных ракет 5 – сборки «Нордхаузена», 6 – сборки завода 83, но агрегаты и детали – немецкие. И те и другие оказались одинаково ненадежными. Много лет спустя на месте первой стартовой позиции 1347 года в виде памятника установлена ракета Р-1 – внешне точная копия А-4. К этой задаче – созданию отечественных ракет – обогащенные опытом испытаний А-4, мы и перешли сразу по возвращении из Капустина Яра. Чисто технически эта задача для нашей страны тех лет была невероятно трудной. Нам потребовалось массу технологий создавать заново. Кроме того, где брать материалы? Причем, принципиально новые материалы, которые наша промышленность никогда раньше не делала. Только ведущих НИИ и КБ, создававших ракеты Р-1, было 35 и основных заводов 10. Несмотря на требование высокого начальства: «Сделать точную копию», мы иногда отказы вались от этого. Реально действовало более разумное требование: чтобы было не хуже, чем у немцев по основным техническим характеристикам. Надо признать, что уже в 1943 году ракета Р-1, воспроизводившая немецкую А-4, морально устарела. И тем не менее, все были единодушны в том, что необходимо освоить не только производство, но и эксплуатацию этих ракет, принять их на вооружение. Надо было иметь реальную продукцию для вновь создаваемых производств, осваивать передовые технологии, учить не только рабочих, но и студентов в вузах, солдат в ракетных частях и офицеров в военных академиях. Осенью 1948 года мы в своем родном спецпоезде снова отправились в Капустин Яр. Госкомиссия была рангом пониже, возглавлял ее С. И. Ветошкин. Но на пуски прилетело самое высокое начальство, которое своим дотошным контролем доставляло нам хлопот не меньше, чем технические неприятности. На испытания доставили двенадцать ракет Р-1. Со старта ушло девять, и семь из них дошли до цели. Точность попадания была выше, чем у трофейных. Но все равно, это оружие нельзя было еще назвать надежным. Правда, шли опытные пуски. Попробуйте-ка сейчас в наших великолепных цехах, на прекрасном оборудовании сделать новую ракету за год. Дайте персоналу любые пайки и премии – не сделают. А мы сделали. Первую серию, вторую, третью. В 1951 году Р-1 была принята на вооружение. Параллельно продолжалась работа над другими ракетами, и за десять лет мы прошли путь от Р-1 до Р-7 – первой межконтинентальной ракеты. Она до сих пор служит и космонавтике. 5. Остров на Селигере Большая часть немецких специалистов была направлена в НИИ-88, продолжает свои воспоминания Б. Е. Черток. Часть попала в Химки, к двигателистам Глушко, часть в НИИ-835, где работали Рязанский и Пилюгин, некоторые в электротехническую промышленность, другие различные организации. Всего в НИИ-88 из Германии прибыло более 150 немецких специалистов, с семьями это составило почти 500 человек. В немецком коллективе оказалось 13 профессоров, 32 доктора-инженера, 85 дипломированных инженеров и 21 инженер-практик. Для них подготовили «резиденцию» с хорошими жилищными условиями на озере Селигер ка острове Городомля. Там до этого находился крупный научно-исследовательский институт, где занимались разработкой средств борьбы с ящуром, другими опасными заболеваниями. Городомля – самый большой остров на Селигере. Место действительно роскошное. Конечно, простой смертный на остров попасть не мог. Его окружала колючая проволока. Но охранялся остров не службами НКВД, а обычными девушками – стрелками из вооруженной охраны. В Пенемюнде немцев стерегло гестапо. Нашу охрану они считали смешной, но подчинялись. Несмотря на голоднее время, организовали вполне сносное питание. По выходным дням периодически вывозили в Москву, в театр, музеи. Организация немецких специалистов, размещенная на острове Городомля, получила статус филиала № 1 НИИ-88. Производство было очень слабеньким: скорее, мастерские, чем завод. В июне 1947 года у директора НИИ-88 состоялось совещание по перспективам филиала. Была предоставлена возможность испытать свои творческие силы и разработать проект новой баллистической ракеты дальнего действия. Проекту присвоили индекс «Г-1». Руководителем проекта и главным конструктором новой ракеты назначили Гельмута Греттрупа. Вновь созданный для этого отдел формально получил те же права, какими пользовались все другие научно-исследовательские отделы НИИ-88. Советские сотрудники должны были помогать филиалу. Но начинал с 1948 года в стране разжигалась борьба с «космополитизмом». Организовывались активные поиски русских авторов всех без исключения изобретений, открытий и новейших научных теорий. Хотя эта политическая кампания была сильно приглушена в оборонных отраслях, но тем не менее это не могло не сказаться на судьбе немецкого коллектива. С. П. Королев не поддерживал контакта с немцами по чисто личным мотивам. Ему, одному из первых зачинателей ракетной техники в нашей стране, пришлось сполна испить горькую чашу унижений заключенного, убедиться после освобождения в 1944 году, что ранее вынашиваемые им идеи уже осуществлены и немецкие ракетчики ушли дальше самых смелых его планов. Обидно, получив наконец-то звание Главного конструктора, испытывать не свою, а немецкую ракету и создавать отечественную Р-1, которая по решению правительства должна стать точной копией трофейной. Когда в июне 1947 года немецкому коллективу поручалась самостоятельная разработка нового проекта баллистической ракеты, у С. П. Королева это тоже восторга не вызвало. В его отделе с конца 1947 г. уже полным ходом проектировалась ракета на такую же дальность – 600 км, ей был присвоен индекс Р-2. Тогда стало очевидным, что в конструкцию будущей ракеты необходимо внести одно из принципиальных изменений. До цели должна лететь не вся ракета, а только ее головная часть с боевым зарядом. Вопрос о том, коку принадлежит приоритет идеи, до сих пор остается спорным. Надо отметить, что и в немецком проекте Г-1, и нашем Р-2 предусматривалось отделение головной части. Немцы в сентябре 1947 года вынесли свой проект Г-1 на обсуждение научно-технического совета (НТС) НИИ-88. В своем сообщении Греттруп сказал: «Ракета с дальностью 600 км должна быть ступенью для последующего развития ракет дальнего действия, и именно наша конструкция дает возможность для разработки ракет с еще большей дальностью действия». Напомнив, что аналогичный проект создается советскими специалистами, он предложил: «В дальнейшем также целесообразно разрабатывать оба проекта параллельно, но совершенно независимо друг от друга, вплоть до изготовления опытных образцов и проведения пробных пусков». Греттруп высказал уверенность в высоких достоинствах своего проекта, содержавшего принципиально новые идеи и предложения, отметив увеличение дальности вдвое без увеличения размерностей ракеты и повышение точности попадания в 10 раз. И смотря на целый каскад новых, революционных предложений, общая оценка рецензентов хотя и была положительной, но осторожной. Указывались многие слабые стороны. Решение НТС не могло вызвать протеста даже со стороны Греттрупа и его коллектива. А фактически и руководство института, и Министерство вооружения ока запись в очень затруднительном положении. Показательна в этсм отношении позиция Сергея Ивановича Ветошкина. Он был в Министерстве вооружения начальником Главного управления, которому подчинялся НИН-80, и реально являлся правой рукой министра Устинова по руководству разработкой ракетной техники. В одной из бесед он прямо меня спросил: – Борис Евсеевич, вы начинали всю эту деятельность в Германии, организовали работу немцев, знаете, на что они способны, лучше меня. Вот теперь уже у нас они проектируют новую ракету. Как вы себе мыслите дальнейший ход этих работ? Главный вопрос, который мне не даст покоя и по которому меня терзал Дмитрий Федорович, – что делать с этим проектом. Ведь немцы своими силами на острове ее не создадут. Вопрос был непростой. Последнее время я «прокручивал» всевозможные альтернативы. О том, чтобы Королев работал под Греттрупом, не могло быть и речи. А если Греттрупу под Королевым? Это тоже нереально, потому, что Королев сразу заявит: мы сами справимся. Значит, создавать параллельное КБ и вести параллельные работы? Но это не под силу ни нашему институту, ни нашим смежникам. Следовательно, надо использовать опыт немцев и те идеи, которые они высказали, в нашей дальнейшей работе, а их постепенно отпускать домой. Вот примерно такие мысли л высказал Ветошкину. ...Зимой 1943 г. я с группой сотрудников приехал на остров. Греттруп очень обрадовался и заявил, что, хочу я того или кет, он должен сказать мне много неприятных вещей. Смысл его довольно длинной речи заключался в том, что, несмотря на благоприятное решение НТС по его проекту, ни одно пожелание не может быть выполнено. – Нам не дают возможности пользоваться вашими аэродинамическими трубами,– говорил он, – Мы хотим, но не можем поставить эксперименты на стенде для проверки новой схемы двигательной установки. А как мы можем доказать, что привод турбины за счет отбора газов прямо из камеры это реальное дело? Расчетами такие схемы не подтверждают. Нужен эксперимент. Радиосистеме нужны полигонные и самолетные испытания. А мы здесь сделать современную аппаратуру не способны. Затем Греттруп попросил, чтобы я, советский человек, которому он доверяет, откровенно сказал, какую будущность имеет их работа... Мог ли я откровенно в 1948 году сказать все, что я думал? Я считал, что не имею права убивать у него надежду на хотя бы частичную реализацию задуманного, и посоветовал ему продолжать работу. Проект Г-1 был доработан. 28 декабря 1948 г. вновь собрался НТС НИИ-88. Новая ракета в эскизном проекте получила дополнительные преимущества, по сравнению с качествами, доложенными более года назад. Дальность была уже не 600, а 810 километров. Формально последующее решение совета было весьма благопристойным. Забраковать двухлетнюю работу – составную часть плана НИИ-88 – было невозможно. В то же время для реализации проекта параллельно с планами, которые выполнялись под руководством Королева, не хватало сил. Поэтому в 1950 году Министерство вооружения приняло решение о прекращении дальнейших работ по проектированию ракет дальнего действия в немецком коллективе. Этому способствовали вполне объяснимые пессимистические настроения у немцев, неверие в целесообразность дальнейшей деятельности. Для загрузки коллектива был сформулирован перечень второстепенных, разрозненных по тематике задач. А в октябре 1950 года в филиале № 1 всякие работы, носившие секретный характер, были прекращены, и дальнейшее пребывание немецких специалистов в СССР теряло смысл. На правительственном уровне было принято решение об их отправке в ГДР. Она проходила в несколько этапов. В декабре 1951 г. отправлена первая очередь, в июне 1552 г. вторая и в ноябре 1953 г. последняя. Греттруп с семьей, как и положено капитану тонущего корабля, покинул остров с последним эшелоном.. |
|